Последние отзывы
Очень рад, что побывал здесь. Отдыхом остался очень доволен: море положительных эмоций и отличная рыбалка! Погода тоже не подвела. Огромное спасибо Дмитрию Васильевичу! Обязательно приеду в следующем году с друзьями.
21.09.2011 Ильин Виталий, г. Москва
Подробнее

За закатом - рассвет

Предложил воспитанницам написать сочинение. Тема: «Кто виноват в том, что я оказалась в колонии?» В классе весь урок стояла непривычная тишина. Писали молча. И так же молча, опуская глаза, клали свои работы на стол. Дома первым взял двойной листок из школьной тетради, подписанный Гуковой.

«Не знаю, что вам от меня нужно, написано размашистым, небрежным почерком, не понимаю, какого... в душу лезете? Этот пацан, которого я... ну, убила, из «оборзевших». Я курить у него просила, а он смеялся, доказывал, что рано мне еще. Часы попросила примерить — тоже пожалел. Ну, я его ножом... Конечно, неправильно поступила, только вас это не касается. Суд был, наказали, чего еще?»

Мне стало жутковато. Это их истинное лицо? Как же разительно это отличается от того, с чем встретился на своих первых уроках. Читаю следующее сочинение.

«Да пошли вы все к чертовой матери,— пишет искренне, как я и просил, Бондарь.— Вы, взрослые, только вы одни и виноваты в том, что я оказалась в колонии. Это вы, которые с высшим образованием, довели мою мать до того, что повесилась. Отец виноват, потому что даже положенный траур не выдержал, побежал к другой бабе. Тот хмырь виноват, от которого я забеременела. Участковый виноват, потому что кроме предупреждений на словах он ничего не мог сделать. И те хмыри виноваты, которые с выпивкой ко мне приходили. Им уже по двадцать и тридцать лет, а мне четырнадцать было, зачем наливали мне? И когда Леночка горела, они слышали ее вопли, почему же не остановили меня, не спасли мою дорогую доченьку? Все гады! Всех ненавижу! Все виноваты в том, что я на десять лет села в колонию. Такое мое сочинение. А теперь ставьте хоть «двойку», плевать».

Да, Гукова и Бондарь... Но там есть еще и Водолажская, Кузовлева, Чичетка, Шумарина, Дорошенко. Хотя бы даже для них нужно продолжать работать. Ведь их, я надеялся, можно еще спасти. Читаю сочинения...

Чичетка: «Нет, я не виню маму, но в какой-то мере все началось с нее. Она работала экскурсоводом, часто ездила в командировки. Оставляла мне немало денег. Одной в доме было скучно. Начали приходить подруги, друзья... Напившись, мы шли на танцы, там устраивали драки, одну девушку ограбили... Я до сих пор не пойму, почему в этом участвовала, тем более что у меня дома все есть».

Кошкарова: «Мою мать убил отчим. Мы со старшей сестрой похоронили ее, а сестра потом запила, загуляла. Я тоже шла по ее пути. Думаю, вина началась с моего отчима: если бы он не убил мать, я бы не пошла на улицу. И отца родного вина есть. Почему он бросил нас? Я разыскала его уже пятнадцатилетней, просила взаймы немного денег, так он чуть не спустил меня с лестницы, обозвав всяко-разно...»

Шумарина: «Виноваты многие. Те, кто тянет девушку в постель и не думает о последствиях для нее. Те, кто должен был объяснить мне, чем такой разврат может кончиться. Врачи виноваты, которые отказались делать аборт. Разве мне много радости, если по-честному, что так все вышло, и у меня уже есть ребенок, который в детском доме. Лучше бы я жила, как все нормальные девушки, и вышла замуж, как все...»

Корниенко: «Знали бы вы, сколько красивых легенд ходит среди молодежи о колониях, о законах преступного братства и прочее. У меня путь сюда начался с любопытства. В нашем дворовом мире в особом авторитете те молодые люди, которые побывали в колонии, «срок тянули», вот и я решилась. Ну, посадят, думала, страшно разве?»

Водолажская: «Отстаньте! Моей вины никакой, ведь знаете! Судья виновата, я незаконно получила срок».

Дорошенко: «Вина эта прежде всего моя. Воровать меня никто не учил: ни мама, ни учителя. В шестом классе я совершила первую кражу, взяла кошелек у учительницы, и меня поставили на учет в милиции. Не потому украла, что нужны были деньги, или из озорства — просто очень ненавидела ту учительницу. Все меня начали терроризировать, обзывать грубыми словами,давать подзатыльники, а я начала убегать из школы. Потом мать перевела меня в другую школу, но прежние учителя и там достали, рассказали, что я воровка. Я, конечно, не воровала поначалу. И все равно все пропажи списывались на мой счет. Я в защиту себе устраивала драки, снова начала пропускать уроки. Ничего не помогало, и я в самом деле начала воровать: если отвечать, так за свои поступки, не за чьи-то».

Кузовлева: «В школе скучно. Пока будет так продолжаться, пока в подвалах и на чердаках будет интереснее, чем в школе, не справиться с преступностью несовершеннолетних.

О зоне много было разговоров в нашем кругу. По рассказам друзей колония не пугала, даже интересно было попасть сюда на год-два, чтобы увидеть своими глазами. Правда, участковый иногда сочинял о зоне всякие небылицы, но стоило мне посмотреть, пообщаться с теми, кто вышел из колонии — выглядят физически крепкими, бодрыми, жизнерадостными, будто после курорта — и не было веры его словам. Но теперь-то я уж знаю, какой это курорт. Теперь я поняла, что колония — это жуть... Волком бы выла, стены грызла — да что толку! Неужели и я, когда выйду, буду рассказывать о колонии так, чтобы и другим сюда захотелось? Наверное, буду, не смогу идти против течения...»

Семнадцатилетняя Таня Кузовлева сидит за партой у окна. Вглядываюсь в нее. Бледная и грустная, темные тени под глазами. Когда вызываю, отвечает как-то растерянно, несобранно.

— У тебя, Татьяна, не сложилось впечатление, что от умения грамотно и рационально распоряжаться семейным бюджетом в немалой степени зависит счастье и благосостояние молодой семьи?

— Не сложилось, не знаю,— следует неуверенный ответ.

Что с ней? Может, больна? Через два месяца у Тани комиссия по условно-досрочному освобождению. Она — активистка и, по-видимому, будет освобождена на год раньше окончания срока. Радоваться надо, а она как в воду опущенная. Знаю, что Кузовлева не совершала таких преступлений, как Гукова или Бондарь, и даже не воровала ничего, как Водолажская, у нее по-другому все, нелепо и поэтому обидно. Таня — сирота. Воспитывалась у дедушки и бабушки — родителей спившейся и погибшей «по пьяному делу» матери. Материально жила девочка неплохо, а дальше? В школе скучно, у дедушки с бабушкой скучно, во дворе более-менее. В поисках приключений поддалась однажды на уговоры старшей подруги и согласилась пойти в «компанию». Точнее сказать — в притон наркоманов. И полчаса не провела там, как наскочила милиция, всех задержали, отвезли в наркодиспансер. Успела она принять несколько таблеток, познакомилась, так сказать, с «колесами» — почему же' человека, сделавшего лишь первый неверный шаг, ставят в один ряд с прожженными наркоманами? Так рассуждая, Кузовлева не выдержала, взорвалась, нагрубила врачу, ударила медсестру, перебила окна в палате и коридоре. И спустя несколько часов уже находилась в камере следственного изолятора...

Закончив опрос, предложил классу небольшое письменное задание:

— Представьте себе, что у каждой семья, ребенок. Составьте предполагаемый семейный бюджет на месяц.

Давалось им это задание нелегко. Вот Кошкарова: записала столбик цифр, потом все перечеркнула, начала по новой. То же самое у Оксаны Дорошенко — весь листок исчеркан. И со всех сторон сыпались вопросы.

— Сколько нужно платить за детский сад? — спрашивала Шумарина.

— А за квартиру, за проездной билет в общественном транспорте? — интересовалась Корниенко.

— Кто больше зарабатывает: шофер или металлург? — волновало Цирульникову.

А Водолажская с многозначительной улыбочкой спросила:

— Признайтесь, сколько зарабатывает учитель?

Вскоре работы были переданы на мой стол.

— Теперь последний вопрос: как считаете, полученные суммы не выше тех, реальных, которые вы с мужем будете иметь в месяц в виде заработной платы?

Задумались, притихли. Гукова сказала растерянно:

— Девки, у меня семьсот рублей получилось, у кого-то меньше?

Меньше было только у Кошкаровой и Чичетки. А рекордную сумму, необходимую для удовлетворения собственных семейных нужд, назвала Цирульникова: девятьсот пятьдесят рублей. Сможет ли она с мужем зарабатывать столько честным путем?

На листке Водолажской записано: «Питание — 100 рублей, одежда — 250, откладывать на путешествие — 70 каждый месяц». Все это перечеркнуто. Далее крупными буквами: «Владимир Иванович! Помогите! Мне стыдно, противно, я не хочу быть такой. Простите за все. Не пишите пока ничего маме. Я решила вступить в актив. Подскажите, с чего начать?»

Столь резкая перемена в Водолажской настораживала. Что, если рукой ее двигало лишь сиюминутное настроение? А завтра снова начнется: отстаньте, оставьте в покое, обойдусь без УДО (условно-досрочное освобождение)? Как бы то ни было надо вместе с Надеждой Викторовной подумать, какими делами загрузить воспитанницу...

...Корниенко мела асфальт во дворе предзонника. Меня встретила открытой, обезоруживающей улыбкой:

— Водолажскую ночью хорошенько «погладили». Увидите сейчас, какая она красивая...

— Кто «погладил»? За что?

— За дело...

— Какое дело?

— А пусть не выпендривается! Повязку надела, активистка, стукачка, тьфу! И в КВП (комиссия внутреннего порядка) вступила, чтобы досрочную заработать,— эти слова Катя произнесла досадливо и ядовито.

— Разберемся вечером,— сказал коротко.— Соберем отделение и поговорим все вместе...

Глаза Кати потускнели.

— Не стоило бы вам за Водолажскую заступаться. Мы вам очень не советуем...

Задумавшись, поднялся на второй этаж административного корпуса, в нерешительности постоял минуту перед дверью в кабинет замполита. Александра Афанасьевна Кочубей смотрела на меня испытующе. Я знал, что разговор пойдет о ЧП с Водолажской, но не предполагал, что замполит обвинит во всем меня.

— Вы виноваты, вы... —

В том, что убедил Водолажскую войти в актив?

— Александра Афанасьевна, я все же не сомневаюсь, что вступление Ольги в актив — шаг сознательный, она твердо решила стать на путь исправления.

Замполит вздохнула:

— Вы так в этом уверены? Знаете, у некоторых из них по семи пятниц на неделе?..

— У некоторых... А Водолажской я верю. — Ну хорошо. Будет начальник колонии, закончим наш разговор. А пока еще вопрос. Почему в пятницу вы пробыли в комнате девочек полчаса?

Обычно принято говорить «воспитанница», но Александра Афанасьевна, видимо, сознательно сделала акцент на слове «девочек».

— В классе мы не успели закончить беседу, и они зазвали в комнату. Не хотел, отказывался, знаю, что в пятницу им готовиться к стирке...

— Знаете, а пошли!

Александра Афанасьевна смотрела с укором. И я опять был вынужден оправдываться.

— Уж сильно просили девчата. На полчаса всего...

— Может, и просили... А сами в субботу на вас жаловаться пришли!

Тут уж трудно было сдержаться.

— Да правда ли это?

Женщина с майорскими погонами обиженно поджала губы и поднялась, вышла из-за стола; давала понять, что разговор окончен.

— Двадцать лет проработала в колонии,— сказала она с укором.— Никто из сотрудников подобного вопроса не задавал.

Я, как мальчишка, лепеча извинения, ретировался.

В жилую зону я сразу не пошел. Хотя и знал, что там ждет воспитатель отделения Надежда Викторовна Заря, которую вызвали для разбора ЧП. Мне нужно было побыть какое-то время наедине.

Зачем кому-то из воспитанниц нужно было жаловаться замполиту, что я приходил в комнату отделения? Кто это сделал? Может, из новеньких? Вряд ли. Хотя эти «серенькие мышки» могут быть орудием в чьих-то руках. Ну-ка, что за конфликты были между нами в последнее время? Корниенко попало за двойки, обещал позвонить ее матери в Кривой Рог. Обиделась, конечно. Но вряд ли это она — скорее в глаза все скажет, чем к замполиту пойдет. Может, Цумарина? Перестала следить за собой, объясняет это тем, что рядом нет ребят, для кого, мол, стараться. Сделал ей замечание, пристыдил. Неля подтянулась, привела в порядок прическу, ногти, платье выстирала.

Стоп, а почему к замполиту должен был кто-то пойти обязательно из «отрицательных»? В активе тоже ведь разные девчата есть. Есть ведь и такие, кто вступают в КВП лишь для того, чтобы заработать условно-досрочное освобождение. Гукову взять, к примеру. Может быть дерзкой, грубой и циничной в своем кругу, когда рядом нет никого из сотрудников. А вот с воспитателями всегда предупредительна, подчеркнуто вежлива. И все же пойти жаловаться на меня замполиту она, пожалуй, не могла...

И тут я вспомнил Вику Ноприенко. На уроке русской литературы в пятницу, когда мы изучали «Войну и мир», я спросил у класса:

— Кто хотел бы быть похожей на Наташу Ростову?

Ноприенко тогда расплылась в ехидной улыбке до самых ушей:

— А как это?

Я на улыбку не ответил. Трудно воспринимать искренне улыбку на ее устах, ведь я знаю, за что она здесь. Вместе с соучастницей преступления Ирой Чичеткой она всячески издевалась над ровесницей, которую они встретили в парке. Долго избивали, заставили раздеться, «продавали» ее знакомым наркоманам за пачку сигарет, снова избивали, вынуждали целовать ноги.

В колонии не принято слишком часто напоминать воспитанницам о совершенных ими преступлениях. Некоторые воспитатели знакомство с вновь поступившей осужденной начинают так: «Считай, что ты живешь с нуля. Забудь прошлое. Забудь, что было, мы с тобой отныне озабочены только тем, что будет». И все-таки я не уверен, можно ли заставлять наших воспитанниц забывать о прошлом и начинать с нуля? Так ли нужно и самому семнадцатилетнему человеку переписывать жизнь набело? Нет, ближе другой путь, тот, которым шла педагог Надежда Ивановна Минеева, в течении двух десятков лет возглавлявшая коллектив колонии: основываясь на вчерашнем и сегодняшнем, стремиться закладывать в души воспитанникам иммунитет ко злу, вырабатывать уважение к себе и другим. Умения и навыки противостоять среде, в которую, к сожалению, после освобождения некоторые снова невольно попадут.

Рядом с дверью воспитательской подпирала стенку Чичетка, председатель отделения.

— Я вас жду. Звать Водолажскую?

— Зови.

Ольга робко переступила порог, села на краешек стула. Меня будто и не заметила, смотрела только на Зарю. Лицо красное, исцарапанное, глаза потухшие. Что переживала она сейчас? О чем думала?

— Что у вас получилось с Леной, когда она пригласила тебя ночью в умывальник?

— Подрались маленько,— тихо ответила Водолажская.— Она мне, видите,— Ольга показывает царапины на лице,— но и я ей...

— С этим потом разберемся,— остановила Водолажскую воспитатель.— Что говорила тебе Белова?

— Будешь закладывать — будешь получать. Больше ничего.

— А что Цирульникова сказала, когда ты возвратилась в спальню?

— Синяки пройдут — еще получишь,— выдавила из себя через силу Ольга.

— В чем же твоя вина?

— Что в КВП вступила...

— А как ты сама думаешь, для чего вступила в комиссию внутреннего порядка?

— Хочу быть среди активистов, лучше стать хочу...

Последняя фраза прозвучала несколько высокопарно, показалась неестественной. Заря в задумчивости постучала карандашом по столу. Я решил воспользоваться паузой.

— Ольга, почему тебя не было на обеде? Водолажская глянула на меня исподлобья и тут же опустила глаза.

— Не хочу есть, ничего больше не хочу!

— Ну, это ты брось,— строго говорит Надежда Викторовна.— Что это такое! Все утрясется, все уладится...

— Встряхнись, выше голову! — в унисон воспитателю подбадривал и я. - Ты же активистка теперь!

Водолажская втянула голову в плечи.

— Мне безразлично, что происходит в отделении. Мне объявили бойкот...

Смотрел на осунувшееся, измученное, погасшее лицо Ольги, и вдруг мне стало ее по-настоящему жалко. Бойкот — это, пожалуй, самое страшное, что может быть в колонии. Теперь воспитанница оказывается изолированной даже от тех, с кем приходится жить в зоне. Никто не заговорит с ней, не поделится своими мыслями. Если она к вчерашней приятельнице подойдет, попросит иголку с ниткой — та сделает вид, что не слышит.

— Значит, бойкот? — в задумчивости повторила Заря.— Все объявили?

— Пусть не все. Кошкарова и Чичетка бойкот не объявили, но и они молчат.

— А Кузовлева? — поинтересовалась Надежда Викторовна.

— Кузовлева не объявила...

— А Оксана Дорошенко?

— Тоже нет.

— В таком случае могу лишь повторить слова Владимира Ивановича: выше голову! Все, Оля, иди. И чтобы обязательно была на ужине в столовой. Не вижу причины объявлять голодовку.

Заря провожала Водолажскую до двери, а я подошел к окну и почти тут же по ту сторону стекла возни&р лицо Гуковой. На устах привычная улыбка, а глаза растерянные.

— Извините, Владимир Иванович, вам холодно, наверное, я решила закрыть форточку.

Гукова захлопнула форточку и мгновенно исчезла. Подслушивала? Стул, где только что сидела Водолажская, заняла Белова, высокая, косая сажень в плечах, девица с растрепанными волосами. Она оправдывалась скороговоркой, от волнения даже заикалась.

— Не рада я, что с-связалась с этой В-водолажской. Она в-ведь ненор-рмаль-ная, два р-раза так меня ударила, что... —

Как ты относишься к КВП?

— А, что КВП,— Белова махнула рукой.— Здесь все это д-детский сад...

— А там? Ты же не была на «взрослой»...

— Белова опустила глаза.

— Знаю по р-рассказам...

— Может, вас помирить с Ольгой? — спросил я.— Пригласим ее, и здесь вот,— очертил рукой полукруг,— вчетвером и поговорим. Лицо воспитанницы вмиг залило краской.

— Нет, никогда! Не н-нужно этого... ...Сумерки уже окончательно сгустились.

Включены мощные прожектора на вышках. Зорче всматриваются в полоску земли вдоль охраняемого периметра часовые. Только воспитанницам, танцующим на плацу под музыку «Машины времени», нет до этого дела: ко всему привыкли, не замечают...

Долго стою у арки, разделяющей жилую и производственную зоны, наблюдаю за девчатами. Подошел спортинструктор лейтенант Бастанжнев, остановился рядом.

— Хорошо танцуют? — спросил громко, чтобы перекричать «Машину».— Моя школа!

— Ловко,— признался я.— Хорошая школа.

Здесь, в колонии, многому необходимо учить девушек заново, в том числе и танцевать. Вот Неля Шумарина, устала, отошла в сторонку. Спросил у нее:

— Ты раньше хорошо танцевала?

— Хуже, конечно.

— Почему?

— Да ведь под кайфом все время, разве на дискотеку ходят трезвыми!

Поискал глазами воспитанниц шестого отделения и не нашел.

— Где наши все? — спросил у Нели.

— В разных местах, разбились на группы, совещаются...

— Ну, а ты что же?

— Не для меня это — шептаться по углам,— ответила она.— Мне, конечно, все до лампочки, но вам не стоило бы за Водолажскую заступаться. Мы вам очень не советуем.

Опять это «мы»…

Владимир ЧЕРЕДНИЧЕНКО



Перейти в фотогалерею
Адрес: Саратовская обл.,
Ленинский р-он 1-я Одесская улица 15
Звоните: +7 (8452) 59-00-90.
Email: lukomorie-info@rambler.ru

«Любой человек, имеющий хотя бы капельку
внутреннего сосредоточения, а также желающий
уединиться от суеты города и жизненных проблем,
непременно найдет здесь необходимые сокровища»