Последние отзывы
Очень рад, что побывал здесь. Отдыхом остался очень доволен: море положительных эмоций и отличная рыбалка! Погода тоже не подвела. Огромное спасибо Дмитрию Васильевичу! Обязательно приеду в следующем году с друзьями.
21.09.2011 Ильин Виталий, г. Москва
Подробнее

Немилосердная история

Настя — ясноглазая, невысокая, с ровными бровками девочка. Восьмиклассница. Не семи пядей во лбу, не учебно-показательное чудо и не хулиганка, не двоечница, обыкновенная девочка, хорошист-ка. Совсем была бы обыкновенная, если бы не... Рожать Насте через два месяца.

Событие это для нее не радостное. «Очень надеюсь на вашу помощь,— так написала Настя в своем письме в редакцию.— Год назад я подружилась с одним мальчиком, его зовут Вова. Сейчас у меня будет ребенок. Вова хочет со мной жить, но его родители заявляют, что это не его ребенок. Вова кричит, доказывает, что ребенок его, но они отвечают: ты еще глупый и ничего не понимаешь. Бовины родители запретили нам встречаться. Один раз он сумел тайком от них прибежать ко мне, но они скоро пришли и сильно его избили, а меня и не тронули. Вова все время просит мать, чтобы она взяла меня к ним в дом, но она каждый раз отвечает: ты что, хочешь алименты платить? Я не знаю, что делать. Помогите, пожалуйста! Ведь как-то можно это все уладить! Я хочу, чтобы мой ребенок жил со своим отцом, был счастлив...»

И вот сидим мы с Настей в ее домике, на окраине большого промышленного города, разговариваем. Самый, конечно, первый вопрос: в какой экстренной помощи нуждается девочка? Настя задумывается, хмурит детские бровки: да, пожалуй, ни в какой... На работу ее усилиями школы и «свекровки» устроили, пособие по родам и оплаченный отпуск по уходу за ребенком ей гарантированы.

— Вот разве что,— начинает Настя, и прабабушка ее Евдокия Лукинишна оживляется,— может, еще и школа обязана что-нибудь платить? «А раз точно не положено, то и не надо,— быстро соглашается баба Дуня с правнучкой,— проживем как-нибудь».

— С Бовиными родителями помириться бы,— заветную идею высказывает Настя, но тут же и нейтрализует все возможные шаги:— Только вы не говорите, что по моему письму приехали, а то Бовина мать узнает, и еще хуже будет; и когда будете с ней разговаривать, за меня не просите: она поперешная, все наоборот сделает...

— Да,— подтверждает присутствующая здесь же бывшая Настина классная руководительница,— Бовина родительница — женщина очень вспыльчивая, вразрез с ее внутренним состоянием что-то скажешь — и накричать может, и выгнать... Крайне осторожно нужно себя с ней вести.

— Хорошо-хорошо,— успокаиваю я Настю: беременная все-таки девочка, негоже ее волновать,— если не хочешь, не буду о тебе вообще разговаривать! Но все-таки,— не удерживаюсь,— а как же помочь-то, если о тебе с Вовиной матерью разговаривать нельзя?

Настя очень глубоко вслушивается в себя. Взгляд ее становится совершенно отсутствующим, застывшим. Наконец встряхивается, пожимает плечами: не знаю... Похоже, она рассчитывала: вот приедет корреспондент, из Москвы, из другого мира — и все чудесным образом изменится, преобразится, как по мановению волшебной палочки. А ничего и не изменилось, наоборот, новая забота. «Только не говорите, что я вам писала!» — повторяет она, как заклинание.

Так что оставалось лишь слушать, восстанавливать по обрывкам разговоров историю подростковой дружбы-любви, пытаться понять, почему и как все это произошло. По обрывкам — потому что Настя очень неразговорчивая. Никаких пространных ответов она не давала: скажет фразу коротенькую и замолкнет! А Вова — так и вовсе болезненно застенчивый, да и сбегать из-под родительского надзора ему удавалось нечасто. Учителя и соседи до этого чрезвычайного события на Настю и Вову как-то и внимания особого не обращали. «Незаметные они, ничем не выделялись,— одинаково отзывались разные люди и удивлялись: — Кто бы мог подумать, что такое устроят?!»

Если бы не прабабушка, числиться бы Насте девочкой из «неблагополучной» семьи. Мать родила ее в таком же примерно возрасте, как собирается рожать Настя, без мужа. Пыталась все эти годы устроить свою личную жизнь, но пока что безуспешно. Может быть, потому что работает Настина мама в кафе-«гадючнике» посудомойкой, и женихи ее в основном — тамошние клиенты, всяк знает, что это за народ... Настю она лет с пяти передоверила бабе Дуне, старенькой уже и тогда, но еще крепкой.

Поэтому для Вовиной семьи Настя изначально была «неподходящая». «Они говорят,— поделилась Настя,— что я из плохой семьи, такая же непутевая буду, как мама... А Бовина семья — справная». Всю жизнь Ирина Викторовна и Игорь Семенович, хоть, бывало, и ссорились, прожили парой. Оба на хороших работах: она — официантка, потом и заведующей вагоном-рестораном стала, он — шофер. Есть у них дача, машина. Настя же с бабой Дуней еле-еле перебиваются на старушечью пенсию; ну еще зеленью со своего крохотного огородика старая приторговывает...

В роду у них, делилась Вовина мама, непорядочное поведение (это я своими словами пересказываю). «А мы с отцом своему парню зла не желаем; да и срам-то ей, невесте, прикрыть нечем — даже варежки я ей покупала, это ж надо в наше время быть такой, прости господи, голодранью!»

Не нова эта точка зрения Бовиных родителей. В старину говорили: «На худой жениться — людей стыдиться». Сегодня рассуждают о том же, но куда более пространно: и о наследственности ради будущих внуков неплохо бы подумать, и о том, что привнесут зять или невестка в новую семью из своей, родительской,— а вдруг одни изъяны...

Странной, неподходящей парой кажутся Настя и Вова и школьным учителям. Но точка отсчета у педагогов иная, нежели у Бовиных родителей. «Что она в нем нашла,— удивляются преподаватели, — нормальная же, разумная девочка, и с кем связалась?!» О Вове, подготавливая меня к встрече с ним, учителя, вздыхая, высказывались, так: «Что поделаешь, не хватает у нас спецшкол... Учатся и в обычной, массовой, такие, как он...»

Ни в чем, конечно, мальчишка не виноват: ни в том, что здорово пил смолоду, до рождения сына, его отец, это уж потом" жизнь у семьи наладилась, в благополучное русло вошла; ни в том, что родился он в нашем обыкновенном роддоме с асфиксией, да еще, как водится, сразу был инфицирован, переболел потом в детстве всеми, какие только есть, болячками. Но «вину» свою в том, что он такой, как есть, ощущает постоянно. Собственно, «вину» эту навязывали Вове окружающие: родители — грубым, бесцеремонным подчеркиванием его недостатков («чурбан», «бестолочь», «руки-крюки», «тюфяк» — такие обращения слышит он дома беспрестанно); учителя — хотя и без грубости, но какими-то нюансами своего поведения, мгновенно в изумлении вздернутой бровью, когда он что-то уж больно невпопад скажет; снисходительной нетребовательностью в опросах: троечка за то, что хоть что-нибудь ответит, не промолчит. А интуиция у Вовы развита, мельчайшие оттенки отношения к себе он. сошлюсь на Настины рассказы, чувствует чрезвычайно остро. И необычайно болезненно, при всей своей внешней заторможенности, переживает...

Трудно жить очень обидчивому человеку, если он ничем не выдает своих реакции: кажущаяся бесчувственность неизбежно приводит к тому, что его перестают стесняться, нечего становится стесняться, раз до него все равно «не доходит»... Наверное, такая жизнь может стать адом. Ни друзей, ни просто приятелей, с кем словом можно перекинуться, у Вовы не было. Пока не появилась Настя.

Разговорились, по-настоящему познакомились они как-то на школьных танцах, хотя и учились долго в одной школе, а какое-то время даже в одном классе. О чем разговорились, как он преодолел свою мучительную стеснительность,— никаких деталей я не знаю. Знаю только, что Насте было жутко не по себе на этом вечере оттого, что никто из мальчишек ее не приглашал танцевать и была она, единственная из девчонок, в школьной форме. Но никакие детали, наверное, и не ответят на вопрос, что нашли друг в друге эти подростки.

Настя, на мой взгляд, феномен. Я в жизни не встречала человека, в такой степени, как Настя, избежавшего какого бы то ни было социокультурного влияния. Я имею в виду наш сегодняшний социум и нашу сегодняшнюю культуру — со всеми их особенностями. Все то, что трансформировалось в сознании весьма значительной части молодежи в эгоцентризм, в немотивированную агрессивность, и неверие в какие бы то ни было идеалы и вообще — в «слова». И в этом смысле Настя — абсолютно нетипичный представитель нашей молодежи. Такое впечатление, что живет она с прабабушкой не просто на окраине большого города, а на окраине современного мира — настолько у этой девочки отличные от общепринятых и одновременно очень твердые и устоявшиеся ценности. Определить их, по' размышлению, мне удалось как стихийно-христианские (ни Настя, ни ее прабабушка, в бога не верят) или же как простейшие общечеловеческие. Но лучше передать впечатления по порядку.

Поначалу Настя показалась мне, мягко говоря, не очень развитой девочкой. К чтению она равнодушна, любимых книг и героев у нее нет. То, что в школе по литературе проходила, именно прошло, как первый снег: не задело, не затронуло. Так же, впрочем, как и все другие школьные предметы. Политически она абсолютно пассивна: перестройка, выборы, гласность — для нее слова, не наполненные каким-либо содержанием. На все общие вопросы она бровки поднимает: не думала, не знаю, мне все равно... И к телевизору особого пристрастия не имеет: когда ездит, например, в бабы-Дунину деревню, спокойно обходится без него месяцами. Единственное, что ее по-настоящему волнует,— это удастся ли прожить на те гроши, что им с малышом выделит государство, и чтоб не чувствовал себя будущий ребенок обделенным без отцовской любви. Всё.

И только как-то исподволь, намеками стали проглядывать другие черты. Настя их не декларировала, она этого не умеет, просто скрыть не может. Но зато какие это черты! Например, завели мы с учительницей (сейчас стыдно вспомнить) речь о том, что «думать все-таки надо было» и учеба, мол, пошла под откос и что ребенку ты, такая малолетняя, дашь... А она слушала, и было видно, не понимала, о чем же тут можно говорить, про какой-то «выбор», и от всей души изумилась при сказанном наконец-то слове «аборт»: «Но он живой ведь...» «Нельзя,— тут же подключилась и баба Дуня,— душу живую губить нельзя; у меня семеро было, двое выжили...» Или на рассуждение (уже, слава богу, не мое), что нелегко ей придется с Вовой, не пара он ей,— удивленно и тоже без тени сомнения Настя отозвалась: «Но ему ведь тоже надо с кем-то жить»! И ни о ком — тут я уже направленно выспрашивала — не сказала худого слова, а ведь ей было на кого обижаться.

Не совсем порядочно вели себя в этой истории взрослые люди, Бовины родители, Оказалось, они с самого начала «дружбы» ребят знали ее подоплеку. И даже поощряли ход этой дружбы, оставляя Настю у себя ночевать. На даче она и вовсе у них, что называется, «постоянно проживала» — мать стелила на двоих на узеньком Вовином диванчике... Просто и жестоко рассуждали Вовины родители: ему эта «дружба» была заметно на пользу, он стал увереннее.

А Настя в общем-то вполне точно все мотивы улавливает, но — не судит. Ни грана нет обиды, раздражения, злости. Одна кроткая мечта, что «может быть, они снова возьмут меня к себе». О «свекровке» Настя вспоминает только хорошее: варежки та ей подарила, кричала не всегда, бывало, что и душевно разговаривала, на свою жизнь жаловалась. И сочувствие, которое Настя испытывает к Ирине Викторовне, с лихвой искупает в ее глазах все недобрые по отношению к девочке поступки...

Вовина мать возмущается: «Приколдовали они тебя, что ли? Медом тебе там намазано?!» Вове там и правда «медом намазано»: у бабы Дуни, у Насти он нашел то, что ищет каждый из нас без исключения: доброту, готовность принять тебя таким, каков ты есть, без оценок, скидок, приглядываний.

И Насте нужен он, отец ее ребенка. Она тоже хочет жить, как все,— парой. В ней занозой сидит материнская неприкаянность, безмужность, неустроенность. Она даже опасается: а может быть, и правда, нам так на роду написано? Вова — та карта, которую выбросила ей из колоды всех возможных благ жизнь, и ничего другого не ждет. Но Вова для Насти — не только «муж», якорь, нечто надежное и обеспечивающее стабильный социальный статус. Он для нее также и объект приложения всех ее пятнадцатилетних душевных сил. Нельзя довольствоваться изо дня в день таким полурастительным существованием, как жила Настя,— без интересов, страстей, самоограничив контакты и духовные потребности до минимума. И вот все ее невостребованные интеллектуальные, творческие потенции — а девочка она, правда, умненькая, хоть ум ее еще дремлет,— трансформировались в одно-единственное чувство. Зато — всепоглощающее. Любовь к Вове. Они с бабушкой только им и живут: как он там, в своем родительском плену? Для всех прочих внешних воздействий Настя за мкнута. Чувствуется, Вове повезло: будет у него любящая, сосредоточенная на нем и на детях жена, если все нынешние треволнения улягутся. Так почему же его хотят лишить этого везения, этого счастья?

Плохо нам с вами! И не из-за одного, конкретно взятого случая с Настей и Вовой. Случившееся с ними лишь еще раз заставляет задуматься о важном. В редакцию приходит огромное количество писем от подростков. Без преувеличения, каждое второе — об одиночестве. В собственной ли семье, в школе, во дворе. О непонимании между подростком и ближайшим окружением. «Не с кем поговорить, поделиться, родители меня не понимают, только и знают, что кричать» — вот типичные жалобы. Всепоглощающий внутренний дискомфорт. Причем и у тех, кто, как Настя с бабой Дуней, из-за бедности отказывают себе в самом необходимом. И у тех, кого родители задарили, у кого — есть все (они так и пишут в своих письмах: «У меня есть все»). Все есть, но нет, как видно, чего-то очень важного. Может, самого важного, того магнита, что не даст рассыпаться неустойчивому миру подростка.

Человеку, когда он уже не ребенок и еще не совсем взрослый, жилось нелегко во все времена. Этому состоянию, порой мучительному, маетному, люди дали множество определений. Его исследуют биология, медицина, психология. Но мне хочется вместе с вами вспомнить сейчас гениальное художественное исследование — трилогию Л. Н. Толстого. Вспомнить, как мучается своими отроческими несовершенствами Ни-коленька Берсенев, какие светлые задачи он ставит перед собой и какие гадкие поступки совершает. Душа подростка, кажется, скользит между добром и злом, между достойным и недостойным Человека. Однако по крохам, по крохам, но набирает все-таки очки в пользу достойного.

Что ж ей, юной душе, помогает не сломиться и не пасть? Что делает неизбежную ее маету небесплодной? Какая-то сила ведь ее питает? А ответ-то прост, так прост, что может показаться надоедливо назидательным: мол, слышали это тысячу раз. Но что же делать, если человечество совершеннее, чем этот, «внутреннего инструмента» не придумало. Имя его — нравственность, общечеловеческие духовные ценности, стремление к идеалу (для человека верующего идеал есть бог) и все, что на этом нелегком пути при-ходитеся преодолевать. У Николеньки Берсенева эта опора в душе была. У многих, очень многих наших ребят ее нет. И не их в том вина. А наша, взрослых людей: и тех, кто живет с ними под одной крышей, и тех, кто учит в школе, и тех, кто много лет выхолащивал из нашей жизни общечеловеческую мораль, ограничив ее непреложным «высшим критерием». Помните: «Высший критерий коммунистической морали — борьба за интересы рабочего класса»...

Холодно человеку в мире нравственного вакуума. Любить отца, мать, бабушку, брата, сестренку, так любить, чтобы желать им добра всей душой, уважать друга, сочувствовать ближнему — с этого простого пути начинается многое в душе человека, в том числе и освоение общекультурных человеческих ценностей. Но кто-то должен наставить на этот путь юного человека. И тогда со временем выросшая и окрепшая нравственно душа не смирится со стремлением загнать ее в границы примитивного послушания и примитивной дисциплины. Она сама себе будет нравственный контролер, сама себе станет устанавливать границы и всегда те, что достойны человека.

Но кто наставит? Вернемся к Насте и Вове. Ведь именно нравственная наша одичалость обрушилась на этих ребят: и жестокой расчетливостью Вовиной матери, и холодным равнодушием его отца, и неучастием матери Насти в судьбе дочери, и советами «добрых людей» насчет аборта. А ребятам и противопоставить этому шквалу особенно нечего, они ведь тоже плоть от плоти нашей, иначе не случилось бы с ними, пятнадцатилетними, то, что случилось. Раньше говорили: бог не уберег. Скажем современно: не уберегло нравственное чувство, потому что взрослые его в наследство им не дали. Не могли дать, потому что у самих не оказалось.

...Я все вспоминаю детские Настины бровки, вскинутые в безмолвной мольбе: «Не навреди!» Здесь нет ни одной подлинной фамилии. Но мало сегодня этой неплохой в общем-то заповеди: «Не навреди!» Надо взывать во весь голос, каждый — к себе в первую очередь: «Помилосердствуй!»

Кемеровская область

Галина БЕЛИКОВА



Перейти в фотогалерею
Адрес: Саратовская обл.,
Ленинский р-он 1-я Одесская улица 15
Звоните: +7 (8452) 59-00-90.
Email: lukomorie-info@rambler.ru

«Любой человек, имеющий хотя бы капельку
внутреннего сосредоточения, а также желающий
уединиться от суеты города и жизненных проблем,
непременно найдет здесь необходимые сокровища»